#Chapter_2 #MDZS #MDZSFanfic #DanmeiFanfiction #MXTX #BLFanfic #CrossoverFanfic

Chapter 1 :https://njump.me/naddr1qq24ym2t2e2hqujd2dj95c6v24qk2jj20fs4wqghwaehxw309aex2mrp0yhxummnw3ezucnpdejz7q3qjadh37xmw7tq4fzcdqr5exqjl37hf2499w7nyqz2a0c82cawxmjqxpqqqp65wf9du4j

Возвращение в Облачные Глубины обрушилось на Лань Ваню, как удар тупым ножом в солнечное сплетение.

Воздух, всегда кристально чистый, наполненный лёгким ароматом сандала, влажного камня и дерева, вдруг показался ему невыносимо пресным. Безвкусным. После удушающей густоты Призрачного города, пропитанного запахом крови, пепла и граната, здешняя абсолютная чистота резала лёгкие, как ледяная стружка. Он шёл по отполированным до зеркального блеска ступеням, и его собственные белые одежды, всегда бывшие символом чистоты и порядка, сегодня казались ему вуалью забвения. Невыносимо тяжёлой и безжизненной.

Каждый звук — отдалённый звон колокольчиков, шелест листьев на ветру — отдавался в его ушах приглушённо, словно доносился сквозь толщу воды. А в висках всё ещё стучал навязчивый, чужой ритм. Ритм, исходящий от метки на его запястье.

Он машинально, почти навязчиво провёл пальцами под широким рукавом, ощущая подушечками гладкую, прохладную кожу. И там — едва заметное возвышение, идеальный, изящный узор, который пульсировал тихим, неумолимым теплом. Серебристая бабочка. Его печать. Она не горела, не причиняла боли. Она жила. Чуждой, тихой жизнью, вторящей тому хаосу, который он оставил позади.

Пальцы Лань Чжаня сжались в кулак. Он чувствовал себя призраком, заблудившимся в собственном доме. Ноги сами несли его вперёд, но каждая клеточка тела помнила другое: чёрный песок под ногами, багровый свет, лижущий стены, и тот взгляд. Тёмный, полный насмешки и невыносимого, всепоглощающего голода, который проникал под кожу, в кости, в самую душу.

Он сделал глубокий вдох, пытаясь впитать в себя спокойствие Гусу, вжать его в себя, как вминают бумагу под прессом. Но спокойствие не приходило. Лишь тихий настойчивый гул в крови, отзывающийся слабой пульсацией в запястье. Эхо от прикосновения, которое обожгло его щёку. Эхо от слов, прозвучавших прямо в его сознании.

Впервые за всю жизнь стены Облачных Глубин, его неприступная крепость, казались не защитой, а клеткой. А снаружи, за её пределами, бушевал шторм. И часть его, самая тёмная и запретная, уже рвалась ему навстречу.

Этот гул в крови, это эхо чужого прикосновения были его единственными спутниками, пока он преодолевал последние метры до своего жилища. Он замедлил шаг, когда впереди, у резной арки, ведущей во внутренний двор, замерла знакомая беспокойная тень.

Сердце Лань Ванцзи, всегда подчинявшееся лишь железной воле, резко и гулко ударилось о рёбра. Он уже ждал.

Вэй Усянь не подбежал к нему, как обычно, с шутками и смехом. Он стоял, прислонившись к деревянной колонне. Его поза была расслабленной, но каждый мускул выдавал напряжение дикого зверя, почуявшего беду. Его тёмные глаза, обычно сияющие озорными огоньками, сейчас были серьёзными, почти бездонными. Они впились в Лань Чжаня, как только тот появился в поле зрения, выискивая малейшую трещинку в его безупречном фасаде.

— Лань Чжань!

Голос Вэй Ина прозвучал громче, чем нужно, пытаясь пробить стену молчания, которая окружала Лань Ванцзи плотнее, чем туман Гусу. Он оттолкнулся от колонны и сделал несколько стремительных шагов вперёд, его взгляд скользнул по лицу и одежде, выискивая следы борьбы, раны и что-то ещё.

— Что случилось? — в его голосе звучала не наигранная весёлость, а искренняя, неприкрытая тревога. — Ты выглядишь так, будто сражался с армией демонов! Или… он… Он что-то сделал?

Вопрос повис в воздухе, острый и неизбежный. Лань Ванцзи почувствовал, как метка на его запястье вспыхнула коротким обжигающим импульсом, словно в насмешливом ответе. У него самого перехватило дыхание. Он заставил себя поднять глаза и встретиться взглядом с Вэй Ином. И в тот же миг отвёл взгляд в сторону, к изящным ветвям сосны за его плечом. Смотреть в эти бездонные глаза, полные искреннего страха за него, было невыносимо.

— Всё в порядке, Вэй Ин, — его собственный голос прозвучал глухо и монотонно, как удар камня о промёрзшую землю. Слова, отточенные годами молчания, теперь казались ему чужими и неуклюжими. Он чувствовал, как едва шевелятся его губы, произнося ложь. — Просто… сложные переговоры. Ничего существенного.

Губы Вэй Ина сжались в тонкую полоску. Он не отступал, его тело буквально дрожало от невысказанных вопросов.

— Переговоры? С ним? — он фыркнул, но в этом звуке не было веселья, только горькое недоверие. — И он просто… отпустил тебя? Без единой царапины? Лань Чжань, я не слепой. Ты как будто… как будто вернулся не весь. Что произошло?

Каждое слово Вэй Ина попадало точно в цель. Лань Ванцзи почувствовал, как его сковывает лёд. Он должен был прекратить этот разговор. Немедленно.

— В этой ситуации он не представляет для нас опасности. Это сделал не он, — выдавил из себя Лань Ванцзи, и эта фраза прозвучала как заученная сутра, лишённая всякого смысла. Метка на запястье снова запульсировала, словно насмехаясь над этой полуправдой. — Мне нужно уединиться для медитации. Мне необходимо… сосредоточиться.

Он сделал шаг в сторону, желая обойти Вэй Ина и прервать этот мучительный допрос. Жест был отстранённым, резким. Последнее, что он увидел, прежде чем отвернуться, — как свет в широко распахнутых глазах Вэй Ина померк, сменившись болью и глубокой, ранящей обидой. Не было гнева. Было молчаливое предательство Лань Чжаня, которое повисло между ними тяжёлым, невидимым покрывалом.

Лань Ванцзи прошёл мимо, не оборачиваясь. Он нёс свою ложь внутри себя, как осколок льда, вонзившийся ему в самое сердце. А на запястье пылало немое свидетельство того, что истина куда страшнее, опаснее и невыразимо соблазнительнее любой лжи.

Тяжёлые шаги уносили Лань Ванцзи прочь от пронзительного молчания Вэй Ина, к единственному месту, где он мог надеяться обрести хоть каплю прежней ясности, — в личные покои старейшины Лань Цижэня.

Воздух здесь был прохладным, пахло чернилами и сандаловым деревом. Он постучал в массивную дверь из тёмного дерева, и тихий суровый голос изнутри разрешил ему войти.

Комната была воплощением аскетизма: голые стены, низкий столик для чаепития, циновка для медитации и свиток с каллиграфическим изображением иероглифа «покой». Лань Цижэнь сидел с прямой, как меч, спиной, обратив к вошедшему своё лицо, испещрённое морщинами мудрости и непоколебимой строгости. В его присутствии всегда ощущалась тяжесть времён и неумолимость правил.

— Хангуан-цзюнь, — произнёс Лань Цижэнь, и его проницательный взгляд мгновенно оценил состояние племянника. — Ты вернулся очень быстро. Что случилось?

Лань Ванцзи опустился перед ним на колени, приняв безупречную позу. Он спрятал сжатые в кулаки руки в широких рукавах, чувствуя под тканью тихое, насмешливое биение серебристой бабочки.

— Дядя, — его голос звучал ровно, как отточенный клинок. Он опустил взгляд, сосредоточившись на краешке стола. Смотреть в глаза было невыносимо, особенно когда на теле была печать того, кого они все считали отродьем Преисподней. — Худшие опасения подтверждаются. Зараза стремительно распространяется. Но… это не дело рук Хуа Чэна.

Он сделал паузу, давая тяжёлым словам повиснуть в сандаловом воздухе. Каждое слово давалось ему с трудом, словно он продирался сквозь чащу собственного смятения.

— Я видел его владения. Там та же картина. Он не творец этого безумия. Он такая же цель, как и мы. — Лань Ванцзи заставил себя поднять взгляд и встретиться с ледяными глазами старейшины. — Его знания о загробном мире, о природе духов… Они беспрецедентны. Без них мы будем сражаться вслепую. Чтобы победить в этой… битве, необходим временный союз с Хуа Чэном.

Последние слова упали в гробовую тишину комнаты, как камни в чёрную воду. Лань Цижэнь не шелохнулся, но атмосфера в комнате сгустилась и стала гнетущей, как перед грозой.

— Союз? — старейшина произнёс это слово так, словно пробовал на вкус что-то горькое и ядовитое, что вот-вот разъест ему язык. — С этим…? Ты просишь меня заключить союз с тем, кого веками считали воплощением самого зла? Ты понимаешь, что предлагаешь, Ванцзи? Это не просто риск. Это… кощунство.

— Это необходимость, — парировал Лань Ванцзи, не поднимая глаз. Его голос не дрогнул, но внутри всё замерло. — Он не представляет угрозы. Его владения тоже поражены. Его знания и сама его демоническая природа незаменимы. Без этого мы будем слепы и потеряем время.

Молчание затянулось. Лань Цижэнь тяжело вздохнул, и этот звук был похож на скрип старого дерева.

— Ты уверен в его… сговорчивости? Это не ловушка?

— Я уверен, что он заинтересован в устранении общей угрозы, — ответил Лань Ванцзи, и это была самая чистая правда из всего, что он сказал сегодня.

Старейшина долго смотрел на него, и его взгляд, казалось, пытался проникнуть сквозь ледяную маску и увидеть бушующие внутри чувства. Наконец он кивнул — резким, скупым кивком.

— Что ж. Делай, что должен. Но помни: любое пятно на репутации клана ляжет на твои плечи. И на твою совесть.

Это было не разрешение. Это было возложение непосильной ноши.

Лань Ванцзи почтительно поклонился, не в силах больше выносить этот тяжёлый взгляд. Он поднялся и вышел из комнаты, чувствуя, как ледяная тяжесть его решения сковывает плечи.

Он не пошёл к себе. Он направился в самую глухую, редко посещаемую часть рощи, к одинокому павильону у обрыва, где его никто не побеспокоит — ни Вэй Ин, ни ученики, ни чьи-либо вопрошающие взгляды. В руках он сжимал гуцинь — не как оружие, а как последнюю связь с привычным миром, с тем порядком, который он сам для себя установил и который теперь давал трещину.

Найдя тихое место, он опустился на циновку и поставил инструмент перед собой. Но пальцы не коснулись струн. Они снова, почти против его воли, нащупали под рукавом неровный узор на запястье.

Он закрыл глаза, пытаясь обрести тишину для медитации. Но вместо покоя его ждало вторжение.

Оно пришло не в виде звуков и не в виде слов. Оно пришло в виде плоти и памяти кожи.

Перед его мысленным взором ярче любого воспоминания предстал Он.

Вспышка алого — шёлк, густой, как запекшаяся кровь, пульсирующий скрытым жаром. Вспышка белого — не холодного, как его собственный, а почему-то тёплого, сияющего, как весенний снег под утренним солнцем. И рост. Лань Ванцзи с болезненной ясностью осознал, что запрокидывает голову, вынужденный смотреть снизу вверх на того, кто затмевал его своей телесной реальностью.

Лицо врезалось в память: острые скулы, линия подбородка, способная разрезать стекло. И глаза. Тёмные, как бездонный колодец, в котором тонут звёзды. Он чувствовал тяжесть его взгляда на своей коже, его пронзительный, жадный интерес, обжигающий сильнее любого пламени.

Разум Лань Чжаня, всегда ясный и упорядоченный, взбунтовался. Он пытался загнать эти образы в привычные рамки — «враг», «необходимость», «временный союз». Но они не подчинялись. Они жили своей собственной, иррациональной жизнью, вызывая трепет под ложечкой, сладковатую тошноту и странное щемящее чувство глубоко в груди, которое он не мог распознать. Это было похоже на тоску — но тоску по чему-то, чего он никогда не знал. На желание — ослепительное и всепоглощающее, пугающее своей настойчивостью и абсолютной запретностью.

Он резко открыл глаза, его дыхание участилось. Пальцы снова потянулись к запястью, к тому месту, где под тканью пульсировала серебристая бабочка.

Это была не просто метка. Это был живой шрам — печать демона. Тончайшие, почти невесомые крылья, казалось, шевелились под его кожей, и с каждым их движением по его телу пробегали волны то леденящего холода, то обжигающего жара. Холод был его собственным, знакомым, спасительным. Жар был чужим, яростным, соблазнительным. Они сплетались воедино, растворялись друг в друге, вызывая мурашки на коже и странную, ноющую пустоту внизу живота. Ему казалось, что он чувствует прикосновение — не воспоминаний, а реального Хуа Чэна, его пальцев, обводящих контур бабочки, проникающих под кожу, прямо в кровь, в кости, в плоть, в самую суть.

Он сорвался с места, отбросив гуцинь. Медитация была невозможна. Покой был утрачен.

Внутри него бушевал шторм, принесённый с берегов чужого мира. И имя этому шторму, пению в крови и ноющему желанию в самой глубине его естества — Хуа Чэн.

Ледяная вода источника обожгла кожу Лань Чжаня, но не смогла погасить другой огонь, пульсировавший под кожей на запястье, живой и настойчивый, как чужая страсть, привитая к его крови.

Лань Ванцзи стоял по грудь в воде, прозрачные струи омывали его тело, заставляя тонкую белую ткань нижнего белья просвечивать, очерчивая каждую линию напряжённых мышц. Он зажмурился, пытаясь дыханием загнать обратно тот хаос, который рвался наружу. Но перед его веками продолжал стоять тот образ: алое на фоне багрового неба, насмешливый взгляд, обжигающая память о прикосновении, которое жгло сильнее, чем должно было жечь прикосновение врага.

«Коварный демон, — яростно убеждал он себя, сжимая кулаки под водой до хруста в костяшках. — Не зря его называют «Непревзойдённым». Он играет. Это часть его игры. Возможно, он и есть источник заразы, а всё это — изощрённый спектакль».

Но рациональность рассыпалась в прах перед простым, животным фактом: метка зудела, «ощущалась». Она реагировала на его собственное волнение, на учащённый пульс, на вспышки памяти, в которых тот смех звучал не как насмешка, а как вызов. Она была связью. И она… звала. Тихо, настойчиво, на уровне, недоступном слуху, но ощущаемом всем существом. Она манила обратно в тот одуряющий полумрак, к тому, чьё присутствие теперь ощущалось как яд в крови, как нарыв, который одновременно мучил и манил.

Он резко провёл руками по лицу, стряхивая воду и, как он отчаянно надеялся, наваждение. Но когда Лань Чжань открыл глаза, то увидел на том самом запястье, чуть выше сгиба, чёткий серебристый контур. Бабочку. Она изменила положение и светилась изнутри холодным призрачным светом, её крылышки казались влажными, как будто их только что расправили в предвкушении полёта. Он замер, заворожённый и напуганный. Это было не наблюдение. Это было… ожидание. Приглашение.

Шорох шагов по гальке заставил его вздрогнуть. Он инстинктивно опустил руку в воду, пряча пылающую улику. Лань Чжань обернулся, и сердце его упало, а затем болезненно сжалось, смешивая вину, тоску и яростное желание убежать.

На берегу стоял Вэй Ин. Он не бежал и не звал. Просто стоял, и его лицо, обычно такое живое и ясное, было бледным и замкнутым. Его широко раскрытые тёмные глаза смотрели на Лань Ванцзи с тихим, невыносимым вопросом, в котором уже читалось понимание. Понимание того, что что-то сломалось.

— Лань Чжань… — его голос был едва слышен на фоне журчания воды. — Я искал тебя повсюду.

Лань Ванцзи не ответил. Он не мог. Он лишь смотрел, чувствуя, как ледяная тяжесть нарастает в груди, сдавливая горло. Он видел тень его боли, его страха, его непонимания. И видел ту пропасть, которая пролегла между ними всего за несколько часов — более глубокую и страшную, чем любая пропасть в Призрачном городе.

Вэй Ин вошёл в воду, не снимая обуви и верхней одежды. Он шёл к нему, и вода расступалась перед ним тёмными крыльями.

— Что он с тобой сделал? — вырвалось у Вэй Ина, и его голос сорвался, став резким, почти грубым от сдерживаемой боли. — За эти несколько часов? Что сделал этот мерзавец, что ты… что ты выглядишь так, будто собираешься умереть? Скажи мне. Пожалуйста.

Его пальцы, прохладные от воды, дрожали, впиваясь в плечи Лань Ванцзи и не давая ему отступить. В его взгляде читались не только любовь, но и страх. Там же затаилась и ревность, острая, как нож.

Лань Ванцзи захотелось закричать. Захотелось схватить его и прижать к себе, впечатать в свою плоть, чтобы то чужое, что пульсировало в его крови, утихло перед этим знакомым, единственно верным теплом. Чтобы стереть тот другой след тем, что принадлежит только им двоим.

Вместо слов он резко, почти отчаянно накрывает его губы своими. Это не нежный поцелуй мужа. Это поцелуй-захват, поцелуй-затмение. В нём — вся его ярость, всё его смятение, вся его беспомощность. Он впивается в его губы, как утопающий в соломинку, пытаясь заглушить внутренний вой, выжечь память о багровых солнцах и том единственном пронзительном взгляде.

Его руки обхватывают Вэй Ина и прижимают его к себе так сильно, что хрустят кости, словно он пытается втянуть его в себя, спрятаться внутри него от самого себя.

Вэй Ин на мгновение замирает от шока, а затем отвечает с той же яростной силой. Его пальцы впиваются в мокрые волосы Лань Ванцзи, притягивая его ближе, глубже. Лань Чжань стискивает зубы и глухо стонет, подставляя под его губы все части своего тела. Их дыхание смешивается, прерывистое, хриплое. Это не ласка. Это битва. Битва за него, за их общую землю, которая уходит из-под ног. В этих ласках — все невысказанные слова, все страхи, вся обречённость.

Когда они наконец отстраняются, чтобы перевести дыхание, их лбы соприкасаются. Губы Вэй Ина припухли и искусаны.

— Ладно, — выдыхает он, и в этом слове слышится сломленная, всепонимающая скорбь. Он видит. Видит борьбу. Видит ту внутреннюю бурю, которую Лань Ванцзи не может выразить словами. И, возможно, чувствует то чуждое присутствие, которое витает вокруг него, как запах чужих духов. — Иди. Я всё понимаю. Но… — он поднимает голову, и его глаза блестят от невыплаканного прошлого. Он прижимает ладонь к груди Лань Ванцзи, прямо над бешено колотящимся сердцем. — Вернись ко мне, Лань Чжань. Обещай. Вернись ко мне!

Это не просьба. Это заклинание, вырвавшееся из самой глубины его души. Оно легло на плечи Лань Ванцзи тяжелее любых доспехов.

Он не может ответить. Не может пообещать. Он лишь кивает — один раз, коротко и резко. И этот кивок — и клятва, и предательство одновременно. Потому что он шёл не только на битву с внешней угрозой. Он шёл навстречу чему-то в себе — тёмному, пугающему, незнакомому и невероятно манящему. Чему-то, что звало его голосом, полным насмешки и обещания, и чей след пылал у него на запястье.

Он вышел из воды, не оглядываясь, но чувствуя на себе пристальный, полный боли взгляд. Он машинально оделся, пальцы сами завязали пояс, поправили одежду. Он не смотрел на запястье, но чувствовал пульсацию — настойчивую, зовущую.

Когда он вышел за ворота клана, первый луч рассвета упал на его руку. Ему показалось, что сквозь тонкую белую ткань серебристая бабочка на его запястье взмахнула тонкими крыльями, и на мгновение ему почудился тихий, насмешливый шёпот на грани слышимости, от которого кровь застыла в жилах и в то же время закипела:

«До скорой встречи, …партнёр».

Резиденция Хуа Чена

Воздух в самых сокровенных покоях Загробного дворца Пугуо был густым и сладким, как забвение. Хуа Чэн сидел на краю ложа, застеленного шёлком, в неестественно напряжённой позе. Пальцы — те самые, что совсем недавно впивались в запястье заклинателя, оставляя на его безупречной коже след холодного серебра, — теперь с почти болезненной, невыразимой нежностью касались пряди волос Се Ляня.

Его возлюбленный спал. Его лицо было безмятежным, как чистый холст. Хуа Чэн застыл в немом созерцании, пытаясь вдохнуть в себя знакомый покой, как делал это веками. Это был его алтарь. Его единственная и непреложная истина.

Но сегодня ритуал упокоения был осквернён.

Сквозь сладкий аромат тепла и невинности, витавший вокруг Се Ляня, пробивался другой — призрачный, но навязчивый. Аромат снежных вершин и сандала, холодной духовности и дисциплины. Чистый, обжигающе чужой. Аромат его — Ледяного Нефрита. Безупречного, холодного, того, кого он сам назвал этим язвительным, но точным именем.

Хуа Чэн зажмурился, пытаясь силой воли прогнать наваждение. Но вместо тьмы перед его закрытыми веками возник образ: идеально прямая спина, золотистые глаза, полные не праведного гнева, а… сломленного недоумения. И запястье. То самое, на кожу которого он поставил свою печать. Он помнил его точный изгиб, хрупкость кости под пальцами.

Почему?

Мысль о предательстве пронзила его — тихая и ужасная. Тысяча лет. Тысяча лет его мир вращался вокруг одного солнца. И теперь… теперь этот Ледяной Нефрит из Гусу нарушил порядок.

Хуа Чэн хотел лишь напугать. Унизить. Поиздеваться — показать этому воплощению закона, что его контроль ничего не стоит. Всё что угодно, кроме того ответного резонанса, который прозвучал в их переплетённых энергиях, — дикого, запретного, пьянящего.

И вместо этого он оставил на нём свою метку. Свою печать. Как на вещи. Как на чём-то… своём.

От этой мысли по его спине пробежала волна леденящего ужаса. Его пальцы инстинктивно вцепились в волосы Се Ляня. Тот пошевелился во сне и тихо вздохнул.

Хуа Чэн отпрянул, словно обжёгшись. Он смотрел на своего спящего возлюбленного и чувствовал себя самым подлым существом во всех мирах. Он здесь, в самом святом для него месте, а его мысли… его мысли там, с тем, чей холодный взгляд и равнодушное принятие его вызова сводили с ума. С тем, кого в самые сокровенные, потаённые моменты вдруг хотелось назвать иначе — мой Ледяной Цветок. * Хрупкий, прекрасный и способный выжить лишь в самой суровой стуже.

— Любимая, проснись, — голос Хуа Чэна прозвучал глухо, сорвавшись с губ помимо его воли.

Серебристые ресницы дрогнули, и тёмные глаза Се Ляня открылись. В них не было ни страха, ни удивления — лишь бездонная, спокойная нежность.

— Сань Лан? — его голос был тихим, как шёпот. — Что случилось? Ты взволнован.

Хуа Чэн отвернулся, не в силах вынести этот чистый взгляд. Он отчаянно вцепился в резную ножку кровати.

— Всё хорошо, — бросил он сквозь зубы. Он глубоко вдохнул. — Я просто думаю о той напасти. Она никого не щадит.

Се Лян нежно коснулся его спины.

— Мы справимся, — прошептал Се Лян.

— Нет! — вырвалось у него резко, почти яростно. Хуа Чэн обернулся, и его единственный глаз загорелся мрачным огнём. «Не в этот раз», — чуть не сорвалось с его губ. «В этот раз я, возможно, не справляюсь с собой». Но он сказал другое: — Это слишком опасно. Зараза уже поразила мир смертных. Я… я заключил временный союз. С кланом Гусу Лань. Для расследования.

Он увидел, как в тёмных глазах Се Ляня мелькнуло удивление, но не осуждение.

— Союз? С заклинателями? Это… очень неожиданно. Но если ты считаешь нужным…

— Я считаю нужным, чтобы ты немного пожил у себя, — перебил его Хуа Чэн сдавленным голосом. — Я хочу, чтобы ты уехал. Сейчас же. Пока всё это не закончилось.

Между ними повисла густая и тяжёлая тишина. Се Лян смотрел на него с недоумением, лёгкой обидой и, прежде всего, с заботой.

— Ты хочешь, чтобы я ушёл? Но… я могу помочь. Я…

— Нет! — в голосе Хуа Чэна прозвучала паническая нотка. Он схватил Се Ляня за руку и прижал её к своей груди. — Ты не должен здесь находиться. Если с тобой что-то случится… если эта тварь коснётся тебя… — он не смог договорить. От одной мысли об этом его внутренности сжимались от леденящего ужаса. Ужаса, который лишь усиливал смутное, невыносимое чувство вины.

Се Лян молча смотрел на него несколько долгих мгновений. Он видел бурю и неподдельную панику.

— Хорошо, — тихо согласился он и в ответ сжал руку Хуа Чэна. — Я уйду. Но ты пообещаешь мне быть осторожным. И… вернуться ко мне.

Эти слова прозвучали для Хуа Чэна как удар кинжалом. Он кивнул, не в силах вымолвить ни слова, и притянул Се Ляня к себе, уткнувшись лицом в ямку на его шее, вдыхая знакомый запах ванили и пытаясь утопить в нём чуждый холод и призрачный аромат снежных вершин.

Но даже когда он обнимал его, в глубине его сознания, словно насмешка, пульсировал серебристый след на запястье того, от кого пахло снежным туманом и духовной чистотой. Пахло напоминанием о двойной измене.

Примечания:

• Мой Ледяной Цветок 我冰花 — это очень личное прозвище. Оно интимное, а для Хуа Чэна, который за тысячелетие видел лишь один свет, — почти кощунственное. Это прозвище — не просто комплимент. Это признание невозможной, хрупкой красоты, спрятанной за ледяной броней. Цветок, который может выжить и распуститься только в самой суровой стуже, и который, как он с ужасом осознаёт, хочет видеть только он.