#Chapter_3 #MDZS #MDZSFanfic #DanmeiFanfiction #MXTX #BLFanfic #CrossoverFanfic #fanfic #fanfiction #fic #fanworks #fiction

Глава 1

Глава 2

Переход сквозь пелену миров в этот раз не был резким. Скорее, это было похоже на погружение в глубокие воды тёплого, тревожного сна. Багровый свет не ударил в глаза — он обволок Лань Ванцзи, как шёлковое покрывало, густое и тяжёлое. Но воздух… воздух был другим. Вместо ожидаемой меди, пепла и граната, он вдохнул прохладу, пахнущую мхом, влажным камнем, и… тишиной. Тишиной Облачных Глубин.

Он стоял в саду.

Но не в том кошмарно-прекрасном видении, что видел прежде. Этот сад был эхом. Призрачным отражением его дома. Мягкий, серебристый свет окутывал стройные стволы деревьев, листья которых шептались на едва уловимом ветру. Ровные тёмные камни были расставлены с той безупречной гармонией, что царила в его собственном саду для медитаций. Всё было идеально, спокойно, знакомо до зубной боли.

«Зачем? — единственная мысль пронеслась в его голове, острая, как лезвие. — Что он затеял?»

Метка на его запястье отозвалась на немую ярость тихим, насмешливым теплом.

И тогда он увидел его.

В конце тропинки, в павильоне из тёмного дерева, сидел Хуа Чэн. И сердце Лань Ванцзи на миг замерло, прежде чем забиться с новой, неистовой силой.

Он был в другом облике: юноши, примерно двадцати лет, с кожей белее горного снега и чертами, высеченными из мрамора — прекрасными, острыми, дикими. Его смоляные волосы были распущены по плечам, и одна тонкая прядь с алой бусиной лежала на его груди, как капля крови на снегу. На правом глазу плотно сидела чёрная повязка, но его левый глаз — одинокий, яркий, бездонный горел таким глубоким вниманием, что казалось, он видит его насквозь, до самой сокровенной сути.

На нем были одежды цвета утреннего неба над Гусу. Ткань, струившаяся мягкими волнами, была дорогой и тонкой, но кроилась по другим, демоническим мерам, облегая стройное тело, и оставляя открытой линию ключиц. Это была обманка, зеркало, подставленное ему же. И от этого зрелища — этого могущественного демона, притворившегося почти своим, юным, невинным — по спине Лань Ванцзи пробежал ледяной холод, смешанный с чем-то тёплым и запретным.

В памяти, яснее чем когда-либо, прозвучал тот шёпот:

«Я с нетерпением жду нашего… свидания».

И этот павильон, и этот сад, и этот человек в одеждах его мира — всё это было свиданием. Изощрённым, опасным, невыносимо двусмысленным.

Лань Ванцзи заставил себя сделать шаг. Затем другой. Его шаги были бесшумными, а сердце бешено колотилось в груди, словно птица, которая хотела вырваться на свободу. Он поднялся в павильон, и пространство между ними наполнилось густым напряжением.

— Ты опоздал, — произнёс Хуа Чэн. Его голос, низкий и бархатистый, лишённый привычной насмешки, прозвучал как ласка и как укор одновременно.

— Меня не предупреждали о времени, — голос Лань Ванцзи прозвучал хрипло и холодно. Он с трудом вынуждал себя держать тот ледяной тон, что всегда был его защитой.

Уголок идеальных губ демона дрогнул.

— Раз уж ты почтил мои владения повторным визитом, — он ленивым жестом указал на циновку напротив. — Прошу.

Лань Ванцзи опустился, чувствуя, как каждый его мускул напряжён до предела. Он сидел с безупречно прямой спиной, словно солдат на вражеской территории.

— Ты изменил это место, — сказал он.

Длинные, изящные пальцы Хуа Чэна обхватили гу.

— Декорации должны соответствовать моменту, — он отпил глоток, и его единственный глаз скользнул по лицу Лань Ванцзи, что-то выискивая, выслеживая. — Или тебе не по душе… родные пейзажи, Ледяной Нефрит?

— Вызывающе, — отрезал Лань Ванцзи. Он не прикоснулся к своей чаше и слегка поморщился, услышав, как Хуа Чэн его назвал. Его пальцы сжались под широкими рукавами. — Комфорт не является целью. Тихий морок не станет менее опасным от смены декораций.

— Тихий морок… — название прозвучало на его устах тихо, задумчиво, словно он пробовал на вкус редкое вино. — Да. Точно. Он подкрадывается неслышно, как тень за спиной, и пожирает изнутри, не оставляя ничего, кроме пустой скорлупы. Ты смог ухватить самую суть. Впечатляет.

В его голосе не было лести. Была констатация факта, и от этого — и от того, как этот одинокий глаз смотрел на него с безжалостной ясностью, — Лань Ванцзи вдруг стало жарко.

— Было много вариантов, я выбрал более понятный. Практичность — не добродетель, а необходимость, — произнёс он, отводя взгляд к бамбуковой роще.

— В нашем случае это одно и то же, — парировал Хуа Чэн. Всё томное безразличие вдруг испарилось с его позы. Он выпрямился, и его взгляд стал острым, как отточенный клинок. — Итак. Расскажи всё, что видел.

И начался их странный танец повествования. Лань Ванцзи излагал факты — чётко, холодно, как на совете старейшин. О пустых глазах, о бездыханных телах, о цветах, что прорастали из тел. Он говорил о леденящей пустоте, что высасывала души, не оставляя следов.

Хуа Чэн слушал, не перебивая. Лишь иногда его палец отбивал лёгкий ритм по столешнице, а в единственном глазу вспыхивали искры понимания, когда Лань Ванцзи описывал необъяснимое ощущение живого, ненасытного голода, исходящего от цветов.

— Это не проклятие, — тихо заключил Хуа Чэн, когда Лань Ванцзи замолчал. Его голос потерял все оттенки игры, став чистым и острым, как зимний ветер. — Проклятия несут отпечаток намерения. След ненависти, боли, желания. Это… иное. Это скорее пробуждение. Древний голод, что старше самых наших древних ритуалов. Он не атакует. Он поглощает. Поглощает самую суть, саму душу. И он делает это по обе стороны границы, что делает его уникальным и от того ещё более опасным.

— Значит, он стирает границы, — заключил Лань Ванцзи, и их взгляды снова встретились — золотистый и тёмный, — и в этот миг между ними не было ни вражды, ни недоверия, лишь чистое, ясное взаимопонимание двух могущественных умов, увидевших одну и ту же ужасную истину.

— Значит, — кивнул Хуа Чэн. — И чтобы найти его сердце, нам нужно идти по его стопам. Раз уж ты здесь, идем в Призрачный город. Чтобы ты почувствовал его энергию свежей, ещё не остывшей. Затем — в твой мир, к месту, где он проснулся. Чтобы я смог уловить разницу во вкусе. Сравнить. Найти исток.

План был прост, логичен и безупречен. Он не требовал лишних слов. Формальности были соблюдены. Тактика — обсуждена.

И в наступившей внезапно тяжёлой тишине, под аккомпанемент призрачного журчания ручья, Лань Ванцзи задал вопрос, что жёг его изнутри, как раскалённое железо.

Он не повысил голос. Он просто произнёс это, глядя прямо в тот единственный, бездонный глаз и на чёрную повязку рядом:

— Зачем ты оставил на мне эту метку?

Воздух в павильоне стал густым, как мёд. Хуа Чэн не сразу ответил. Он медлил, его прекрасное лицо оставалось непроницаемым, но пальцы разжались на столешнице, обнажив ладонь.

— Сотрудничество требует связи, — наконец произнёс он, и его голос звучал приглушённо, будто он выбирал каждое слово с крайней осторожностью. — Тихий морок не оставляет следов. Он просто… забирает. Я должен знать, где мой… партнёр. — Слово «партнёр» сорвалось с его губ с лёгким, едва уловимым усилием, будто оно было слишком тесным, слишком узким для того, что он на самом деле чувствовал.

Лань Ванцзи не моргнув глазом парировал, чувствуя, как метка на его запястье пышет жаром:

— Значит, ты собрался следить за мной.

На идеальных губах Хуа Чэна дрогнула тень улыбки, но в его единственном глазу не было ни намёка на веселье.

— Ничего такого, — он откинулся назад, и в его позе вновь появилась та опасная, кошачья грация, что так смущала Лань Ванцзи, — чего бы ты… не хотел сам.

Он не стал ждать ответа. Поднявшись с циновки, он сделал шаг вперёд, и его голубые одежды мягко колыхнулись.

— Морок ждать не будет, Лань Ванцзи. Пора идти. — Он обернулся, и его профиль на фоне приглушённого света сада казался резким и отстранённым.

И прежде чем Лань Чжань успел что-либо сказать, Хуа Чэн щёлкнул пальцами. Багровый свет ненадолго поглотил всё вокруг, унося их прочь из обманчивого спокойствия сада — навстречу хаосу Призрачного Города.

Переход был мгновенным и бесшумным. Слишком бесшумным. Слишком… простым.

Лань Ванцзи на миг зажмурился, привыкая к резкой смене декораций. Его взгляд, холодный и оценивающий, скользнул по округе, а затем вернулся к Хуа Чэну.

— Я слышал, для открытия врат ты используешь пару игральных костей, — произнёс он ровным, лишённым всяких эмоций тоном. — Где они?

Вопрос повис в воздухе, острый и прямолинейный, как удар цзяня. Он не видел ни костей, ни ритуала, ни вспышки энергии — лишь лёгкое движение руки и багровый свет.

Хуа Чэн, уже прислонившийся к стене, рассмеялся. Звук был тихим, бархатным и откровенно насмешливым.

— О? Второй господин Лань интересуется моими скромными игрушками? — Он медленно выпрямился, и в его единственном глазу заплясали весёлые чёрные огоньки. Длинные пальцы совершили в воздухе лёгкое, изящное движение — и две маленькие, идеально выточенные кости появились у него в ладони, подпрыгивая и переливаясь в багровом свете. — Вот они. Разочаровал? Ждал большего театра? Заклинательных кругов, свечей, а может, жертвенной крови?

Он подбросил кости в воздух и поймал их, сжав в кулаке, даже не взглянув на выпавшее число.

— Я слышал, — продолжил он, сделав шаг вперёд и понизив голос до интимного, ядовито-нежного шёпота, — что ты не любишь излишнюю театральность. Ценишь… прямоту. Разве не так? Я просто стремлюсь угодить дорогому гостю.

Слова «прямота» и «дорогой гость» прозвучали как самая изощрённая насмешка. Лань Ванцзи почувствовал, как по спине пробежали мурашки. Он не отступил ни на йоту, сохраняя лицо абсолютно невозмутимой ледяной маской, но его золотистые глаза сузились.

— Прямота эффективна, — отрезал он, глядя прямо в единственный глаз демона, игнорируя его пляшущие кости. — А лицедейство — избыточно.

— Ох, — Хуа Чэн притворно-грустно вздохнул, разжимая кулак. Кости бесшумно исчезли, растворившись в воздухе. — Значит, мои скромные попытки угодить провалились. Что ж, тогда займёмся делом.

Он обернулся, и вся его игривость испарилась, сменившись сосредоточенной, хищной серьёзностью. — Смотри.

Улица, на которую они вышли, была мёртва. Призрачные фигуры застыли в немых, неестественных позах, будто великий кукловод внезапно отпустил все нити. И повсюду — они. Цветы. Крошечные, цвета запёкшейся крови и ночной синевы, прораставшие из грудей, глазниц, сложенных рук. От них исходила знакомая леденящая пустота, но здесь она чувствовалась острее, голоднее.

— Видишь? — голос Хуа Чэна прозвучал тихо и бесстрастно. — Эта дрянь не разбирает, кого жрать.

Лань Ванцзи молча кивнул. Он чувствовал это — искажённую, перекрученную всепоглощающей пустотой энергию места. Он сделал шаг к ближайшему телу.

— Можно ли установить связь? Узнать, что он видел в последние мгновения? — его голос был сухим и деловым.

Хуа Чэн фыркнул — короткий, безрадостный звук.

— Тихий морок выедает всё дочиста. Остаётся лишь шелуха. Но попробуй, — в его голосе сквозили усталая горечь и тень вызова. — Твоя энергия чиста, как ключевая вода. Возможно, он хоть на что-то откликнется.

Пальцы Лань Ванцзи, холодные и точные, коснулись лба застывшего призрака.

«Тьма. Холод. Абсолютная, всепоглощающая тишина.» Никаких эмоций. Лишь нарастающее ощущение пустоты, растворяющей тебя изнутри, и сладкий, гипнотический зов, приглашающий перестать существовать…

Он резко дёрнул руку назад. Кровь отхлынула от его лица, кожа стала прозрачно-белой, как тончайший фарфор. Его дыхание на миг сорвалось, став частым и прерывистым. Он едва устоял на ногах, отшатнувшись от леденящей пустоты, которая едва не коснулась его души.

И в этот миг Хуа Чэн оказался рядом. Слишком близко. Беззвучно, как тень. Его голос прозвучал низко, прямо у самого уха, обжигая кожу тёплым дыханием, в котором смешались насмешка и притворная, ядовитая забота:

— Что, Лань Чжань, сил не хватает? — он сделал короткую паузу, дав словам просочиться в сознание, как дурману. — Могу поделиться. Я знаю… один способ.

Фраза повисла в воздухе, густая, многозначная, неприличная. Лань Ванцзи замер. Весь его организм, всё его существо сжалось в ледяной ком от такого кощунственного предложения. Он почувствовал, как по щекам разливается предательский жар, а метка на запястье зудела, словно смеялась от слов своего создателя. Он не мог пошевелиться, не мог вымолвить ни слова. Гнев, стыд, шок и… запретное, непонятное любопытство сковали его по рукам и ногам.

Он стоял, не в силах отвести взгляд от насмешливого, единственного глаза демона, чувствуя, как земля уходит из-под ног от этой чудовищной, соблазнительной провокации.

Хуа Чэн выдержал его взгляд, и на его губах играла та самая опасная, знающая улыбка. Он видел эффект, который произвели его слова. Видел бурю за ледяной маской.

— Я предупреждал, — тихо сказал он уже без намёка на насмешку, и его рука с длинными изящными пальцами и красной нитью на одном из них, легла на плечо Лань Ванцзи.

Прикосновение было обжигающе тёплым, почти живым на фоне окружающей смерти. Якорь в море небытия.

— Он не оставляет следов, — продолжил Хуа Чэн, и его слова звучали прямо у уха, тихо, почти интимно. — Он и есть «след». И нам нужно найти край, чтобы начать зашивать эту дыру.

Лань Ванцзи медленно выдохнул. Лёд внутри пошатнулся под теплом той руки. Он кивнул.

— Ладно, — Хуа Чэн убрал руку, и мгновенно стало холоднее. В его пальцах вновь возникли те самые кости. — Здесь мы ничего не найдём. Пора в твой мир, Ледяной Нефрит клана Лань.

Он подбросил кости. Они перевернулись в багровом воздухе, не падая, и исчезли.

— Посмотрим, какой вкус у морока на чистом, праведном воздухе.

Хуа Чэн протянул руку. Лань Ванцзи после мгновенной паузы, игнорируя его, сделал шаг вперёд, готовый следовать.

Багровый свет поглотил их вновь, унося с собой призрачный запах тления и слабое, невыносимо затянувшееся эхо тепла на плече Лань Ванцзи и жгучее воспоминание о том, как тихий голос предложил ему «один способ».

Воздух ударил в лёгкие — холодный, чистый, до боли знакомый, пропахший хвоей и непоколебимым спокойствием Облачных Глубин. Они стояли на залитой солнцем каменной площадке где-то на отроге горы, скрытой от посторонних глаз.

Хуа Чэн на мгновение зажмурился, будто яркий свет резал его единственный глаз. Затем он окинул взглядом скалы, стройные кедры и далёкие крыши павильонов Гусу. Его взгляд скользнул по его собственным голубым одеждам, а затем перешёл на безупречно-белоснежный халат Лань Ванцзи.

На его губах расплылась медленная, торжествующая и совершенно бесстыдная улыбка.

— Ну вот, — произнёс он, разведя руками, будто представляя себя на сцене. — Видишь, Лань Чжань? Моя скромная маскировка внезапно обрела глубокий смысл. — Он сделал шаг вперёд, и его голос снизился до доверительного, игривого шёпота. — Может, представлюсь твоим новым учеником? Робким, прилежным юношей из бедной семьи. А ты будешь меня… наставлять.

Лань Ванцзи, который до этого момента дышал родным воздухом с закрытыми глазами, медленно повернул к нему голову. Его золотистые глаза, холодные и бездонные, смерили Хуа Чэна с головы до ног — этот вызывающий вид, эту позу, эту насмешку в единственном глазу. В воздухе повисла тяжёлая, звенящая пауза.

— Переоденься, — произнёс Лань Ванцзи. Его голос был ровным, низким и абсолютно бесстрастным.

Хуа Чэн приложил руку к груди с видом ложной, оскорблённой невинности, и его глаз неестественно блеснул.

— Учитель! — воскликнул он с притворным ужасом. — Неужели вы потеряли стыд и желаете, чтобы ваш несчастный ученик разделся прямо здесь, на этом священном лоне природы? На холодном ветру? Какой неподобающий… порыв.

Уголок глаза Лань Ванцзи дёрнулся. Едва заметно. Единственный признак ярости, кипевшей под ледяной оболочкой. Он не удостоил это ответом, просто продолжил смотреть на него тяжёлым, не моргающим взглядом, который заставил бы сжаться в комок любого смертного.

Хуа Чэн выдержал этот взгляд, а его улыбка стала лишь шире. Он вздохнул с преувеличенной покорностью.

— Как прикажете, учитель. Но позже. А теперь… — он огляделся с преувеличенной любознательностью. — Как мы доберёмся до места, о великий и могущественный наставник? Ведь твой знаменитый Бичэнь, — он почти с нежностью провел взглядом по рукояти меча, — всего один. И в правилах вашего почтенного клана нет ничего о том, чтобы делиться мечом с… с кем бы то ни было. Особенно со мной.

Он произнёс это с такой сладкой язвительностью, что воздух, казалось, зашипел.

Лань Ванцзи не дрогнул.

— Ты прекрасно можешь перемещаться сам, — произнёс он, и каждый слог был отточен, как лезвие. — Используй свои кости. Или заклинания, крылья отрасти, в конце концов. Мне всё равно.

— О, это было бы так… неэлегантно, — парировал Хуа Чэн, качая головой. Его палец с красной нитью покачивался в такт его словам. — Представь: летящий демон в небесах над Гусу? Это вызовет ненужные вопросы. А нам ведь нужна… скрытность, верно?

Он сделал паузу, наслаждаясь моментом.

— Нет-нет. Я думаю, есть лишь один достойный выход. — Его глаз блеснул азартом. — Мы полетим вместе. На Бичэне. Это будет… сближающий опыт.

Лань Ванцзи замер. Мысль о том, чтобы впустить его в своё личное пространство, на свой меч, заставила его кровь похолодеть. Он уже видел, как Хуа Чэн представляет себе эту картину.

— Невозможно, — отрезал он, и в его голосе впервые прозвучала не просто холодность, а сталь.

— Всё возможно, — легко парировал Хуа Чэн. — Для общего блага. Или ты боишься, Второй господин Лань? Боишься, что твой знаменитый самоконтроль не выдержит такой… близости?

Это был вызов. Чистой воды. И оба они это понимали.

Лань Ванцзи посмотрел на него. Потом на свой меч. Потом снова на него. Взвешивая все риски, всю ненависть к этой идее против необходимости. Против этого ядовитого любопытства, что щемило его изнутри.

Он резко, почти грубо, выхватил Бичэнь из ножен. Меч с лёгким звоном замер в воздухе, сверкая на солнце.

— Замолчи, — произнёс Лань Ванцзи, и в этих двух словах заключалась вся мощь его гнева. — Стой сзади и не шелохнись.

Он шагнул на меч, занимая позицию впереди. Его спина была прямой, как клинок.

Хуа Чэн, довольный победой, беззвучно поднялся в воздух и опустился на узкое пространство позади. Он не касался Лань Ванцзи, но расстояние между ними было ничтожным. Он мог чувствовать тепло его тела через тонкую ткань одежд и ощущать каждый мускул его спины.

— Как прикажете, учитель, — с легкой усмешкой прошептал он прямо в ухо Лань Ванцзи.

Бичэнь дрогнул и рванул вперёд, взмывая в небо с такой скоростью, что Хуа Чэн едва не свалился от неожиданности. Они летели, оставляя за собой шлейф из ярости, насмешки и невыносимого, пьянящего напряжения.

Бичэнь беззвучно опустился на заросшую травой площадку перед вратами клана Золотого Лотоса. Воздух здесь застыл густым маревом, словно само время замедлило свой бег.

Невидимая, но ощутимая завеса заклинания висела в воздухе, вызывая мурашки на коже.

Лань Ванцзи ступил на землю и, сделав шаг вперёд, замер, почувствовав отсутствие шагов за спиной.

Хуа Чэн стоял на месте, будто упёршись в незримую стену. На его лице впервые за всё время отразилось подлинное, ничем не приукрашенное изумление. Он протянул вперёд ладонь, и пальцы его упёрлись в пустоту, от которой поползли в стороны мелкие, зловещие радужные сполохи.

— Любопытно, — произнёс он без тени насмешки, с одним лишь холодным любопытством. Он надавил сильнее, и воздух затрещал, однако барьер не поддался. — Совместное творение твоё и твоего супруга оказалось прочнее, чем я предполагал. За тысячу лет ничто не устояло на моём пути.

Лань Ванцзи обернулся и посмотрел на него. Золотистые глаза его были спокойны.

— Ты недооцениваешь силу воли, сплетающую защиту, — сказал он просто, без укора, словно неразумному ученику. — И переоцениваешь мощь, несущую лишь разорение.

Он поднял руку. Пальцы его сложились в отточенное заклинание. Энергия, холодная и упорядоченная, словно горный поток, потекла от кончиков, вплетаясь в узор барьера. Он не ломал его. Он вплетал себя в него, будто ключ, открывающий замок. В барьере возникла узкая арка, достаточная, чтобы пройти одному.

— Заходи, — произнес Лань Ванцзи и, не оборачиваясь, вошел внутрь.

Хуа Чэн на мгновение задержался снаружи, его единственный глаз пристально следил за серебристыми нитями энергии Лань Ванцзи. Во взгляде его читалось нечто новое — не насмешка, но признание чужого мастерства. Затем он скользнул в проём, который тут же бесшумно сомкнулся за его спиной.

Внутри царила гробовая тишина. Тела пребывали в тех же неестественных позах. Но здесь, в мире живых, зрелище это было ещё более жутким от контраста с привычным порядком и ясным светом дня.

И цветы… они стали крупнее. Лепестки их, цвета запёкшейся крови, стали больше, мясистее. Чёрные стебли казались намного прочнее, они не колыхались, а мерзко пульсировали в такт невидимому ритму, впитывая остатки жизни из тел, на которых паразитировали.

— Они растут, — констатировал Лань Ванцзи, стоя над телом молодого заклинателя. Его лицо было бесстрастным, если бы не лёгкая тень в глубине глаз.

— Не просто растут, — поправил его Хуа Чэн. Он присел на корточки, не прикасаясь, лишь вглядываясь в один из цветов. Его единственный глаз сузился. — Они преображаются. В моём городе этого не было, они просто питались.

Он поднял взгляд на Лань Ванцзи.

— Энергия этого места… Она для них не просто пища. Она… благодатная почва. Они приспосабливаются. Набираются сил.

Лань Ванцзи медленно обвёл взглядом застывшую панораму. Его ум, отточенный годами совершенствования, напряженно работал.

— Цветы не умерщвляют человека, они питаются, растут, но тело в то же время еще живо, — тихо произнёс он. — Они не просто пожирают души. Они получают знания!

Лань Чжань медленно обвел взглядом застывшую сцену, и его проницательные глаза выхватывали малейшие детали. Воздух был сладковато-горьким, словно от увядших цветов, пропитанным леденящей душу пустотой.

— Смотри, — его голос, низкий и ясный, разрезал гнетущую тишину. Он указал на тело старейшины клана, распластавшееся в центре двора. Поза его отличалась от остальных — он не упал, а будто опустился на колени, одна рука была вытянута вперед, пальцы впились в землю, словно в последней попытке что-то удержать или написать. — Он сопротивлялся. Дольше всех. Уснул последним.

Хуа Чэн, стоявший поодаль, склонил голову набок. Его глаз, темный и бездонный, скользнул по фигуре старейшины, затем перевелся на Лань Чжаня.

— И что это нам дает? То, что он был сильнее? Это лишь значит, что его пир был для этой дряни сытнее.

Лань Чжань проигнорировал язвительность. Его пальцы сами собой потянулись к воображаемым струнам гуциня.

— Его сознание было ясным в последние мгновения. В нем могут остаться ответы. Техника «Расспроса»… — он начал, но был тут же прерван.

— Ты хочешь играть колыбельную для пустой скорлупы? — Хуа Чэн рассмеялся коротко и безрадостно. — Они не мертвы, — он широким жестом обвел пространство. — Они… съедены. Ты ничего там не найдешь.

Но Лань Чжань уже принял решение. Его воля, закаленная в дисциплине Гусу, была непоколебима. Если есть призрачный шанс — он должен быть испробован.

— Молчи и наблюдай, — отрезал он, и его пальцы, холодные и точные, легли на невидимые струны духовной энергии.

Он закрыл глаза, погружаясь в себя. Воздух вокруг него затрепетал, наполнившись едва слышным, высоким звоном, будто кто-то провел смычком по краю хрустального бокала. Он послал тончайшую нить своего сознания, свой вопрос: «Что ты видел?»

И мгновенно его вывернуло наизнанку. Он наткнулся на стену. Всепоглощающей, абсолютной пустоты, которая не ответила, а ринулась на него, жадно и мгновенно, пытаясь высосать и его собственную душу, его свет, его «я». Это была леденящая и сладкая бездна, зовущая перестать сопротивляться, перестать существовать.

Лань Чжань рухнул на колени с глухим стоном. Безупречно прямая спина согнулась, его тело содрогнулось в немом крике. Из уголка его губ хлынула алая струйка крови, яркая и шокирующая на фоне белоснежных одежд. Она упала на пыльную землю, как рубиновая роса.

Он тяжело дышал, мир плыл перед глазами, и в ушах стоял тот всепоглощающий тихий шелест небытия.

Хуа Чэн не подбежал. Он не вскрикнул. Но он оказался рядом за мгновение, и его тень упала на Лань Чжаня. В его обычно насмешливом глазу мелькнуло что-то стремительное — не испуг, но… вспышка чего-то темного и обеспокоенного.

— Я же предупреждал, — его голос прозвучал непривычно тихо, почти беззвучно. Он не протянул руку, чтобы помочь, но его пальцы сжались в кулаки до белизны костяшек. — Гордыня — не лучший спутник в охоте на неведомое, Лань Чжань.

Лань Чжань с усилием поднял голову, смахнул кровь с губ тыльной стороной ладони. Его глаза, затемненные болью, все еще горели холодным огнем.

— Есть… один способ, — выдохнул Хуа Чэн после паузы, его взгляд скользнул по лицу Лань Чжаня, выискивая признаки готовности слушать. — Рискованный. Он требует того, чего у нас с тобой нет и вряд ли когда-либо будет — полного доверия.

Лань Чжань молчал, давая ему продолжать, его грудь все еще болезненно вздымалась.

— Мы можем… попробовать войти в его сон. Вернее, в то, что от него осталось. Как в зеркало, осколок его последнего мгновения. Но для этого нужно, чтобы наши энергии слились в идеальный резонанс. Твое ледяное спокойствие и мой… хаос. — Он усмехнулся, но в усмешке не было веселья. — Невозможный дуэт, не правда ли? Одно неверное движение, один скрытый помысел — и нас обоих поглотит тот же морок.

— Где? — хрипло прервал его Лань Чжань. — Где можно провести такой ритуал?

— Ну… точно не здесь, — тут же откликнулся Хуа Чэн. — Не в Облачных Глубинах. Твой возлюбленный Вэй Усянь… Да и остальные вряд ли обрадуются, увидев Князя Демонов в своих священных стенах. — Он сделал паузу, давая словам просочиться, как яду. — Мы заберем тело. В мой дворец. Там нам никто не помешает.

Лань Чжань колебался всего мгновение. Холодная и беспристрастная логика подсказывала, что демон прав. Он коротко кивнул. Но прежде чем двинуться с места, Хуа Чэн обернулся к нему. На его устах играла та самая знакомая, опасная ухмылка.

— Но перед тем, как погрузиться в пучину безумия, о великий заклинатель, позволь проявить заботу о твоей бренной оболочке. — Он сделал паузу, наслаждаясь моментом. — Мне пища не нужна, но ты — человек. Не забыл ли ты об обеде? Ибо потом, уверяю тебя, нам будет решительно не до того.

Лань Чжань посмотрел на него с немым недовольством. Идти в таверну с Хуа Чэном?! Мысль была столь же абсурдной, сколь и неприятной.

— Я не голоден, — отрезал он.

— О, нет-нет, — покачал головой Хуа Чэн, притворно-серьезный. — Это часть сделки. Я веду себя прилично, а ты — подкрепляешь силы. Не заставляй меня волноваться о твоем благополучии, Лань Чжань. Мой драгоценный… партнер должен быть в форме.

Последнее слово он произнес с такой сладкой, томной и ядовитой интонацией, что по спине Лань Чжаня пробежали мурашки. Он смерил демона тяжелым взглядом, но тот лишь беззастенчиво улыбался в ответ, а его единственный глаз блестел азартом.

Сжав зубы и внутренне готовясь к худшему, Лань Чжань был готов кивнуть, но его взгляд зацепился за откровенный вырез на голубых одеждах демона, обнажавший слишком много бледной кожи и острых ключиц. Это было вызывающе, неприлично и абсолютно неподобающе для любого выхода в свет в его, Лань Чжаня, обществе.

— Прикройся, — вырвалось у него сквозь стиснутые зубы. Фраза прозвучала резко, почти по-хозяйски, и он тут же внутренне поморщился от собственного тона.

Хуа Чэн приподнял бровь. На его устах расцвела медленная, понимающая улыбка, полная ядовитого сарказма.

— Учитель Лань, — прошептал он с притворным ужасом, прижимая изящную руку к груди, будто бы от стыда. — Неужели моя скромная внешность так смущает ваше праведное сердце? Или, может быть, оно бьется чаще не от гнева?

Лань Чжань лишь испепелил его взглядом, безмолвным и невероятно красноречивым.

Хуа Чэн выдержал паузу, наслаждаясь моментом, затем вздохнул с преувеличенной покорностью.

— Как прикажете, учитель. Не смею смущать ваш безупречный вкус.

Он щелкнул пальцами, и вот уже перед Лань Чжанем стоял стройный юноша в безукоризненно белых одеждах Гусу. Ткань была скроена безупречно, закрывая всю шею и запястья, словно второй слой кожи. Даже алую бусину в волосах он убрал, и лишь единственный глаз, темный и насмешливый, выдавал в нем того, кем он был на самом деле. Теперь он выглядел как идеальный, почти аскетичный ученик — и от этого было как-то еще более тревожно.

Лань Чжань с трудом подавил новый вздох. Этот облик был ничуть не лучше. Но хотя бы приличен. Он коротко кивнул, уже не в силах что-либо говорить.

— Ну что, учитель? — Хуа Чэн сделал шаг вперед, его белые одежды мягко зашуршали. — Теперь я достаточно безупречен, чтобы удостоиться чести лететь с вами на одном мече? Или в правилах клана Лань все же есть пункт о том, чтобы не подвозить подозрительных незнакомцев, даже если они выглядят как ваши собственные ученики?

Лань Чжань молча, с видом обреченного мученика, призвал Бичэнь. Меч с легким звоном замер в воздухе. Он шагнул на него, отягощаясь не только весом предстоящего путешествия, но и весом невыносимой близости того, кто теперь пах не пеплом и гранатом, а сандалом и ледяным ветром с гор — его собственным запахом.

— Замолчи, — бросил он через плечо, чувствуя, как на узкое пространство позади него опускается тот, чье присутствие жгло сильнее любого пламени. — И не шелохнись. — Лань Чжань сделал паузу, и следующая фраза прозвучала тише, острее и пронзительнее, чем все предыдущие, вонзаясь прямо в цель: — …И не подражай ЕМУ!

Воздух позади него застыл. Та насмешливая, почти кокетливая легкость, с которой Хуа Чэн произнес свою реплику, мгновенно испарилась. На смену ей на одно лишь мгновение пришла тишина — густая, осознающая, почти что виноватая. Он переиграл. Зашел слишком далеко в своей игре, затронул то, что трогать не следовало. Связь между заклинателем и его супругом была не темой для колкостей, это была святыня, на которую даже ему, Князю Демонов, было наложено табу.

— Виноват, учитель, — наконец прозвучал сзади голос. Но это был уже не тот насмешливый, игривый шепоток. Он был ровным, лишенным всякого оттенка подражания. Лишь чистая, холодная формальность. — Не повторится.

Он и впрямь замер, не издавая ни звука. Его молчаливая фигура за спиной Лань Чжаня теперь ощущалась не как дерзкий вызов, а как тихая, сосредоточенная тень. Осознающая свою ошибку. И от этого — странным образом — ставшая еще более опасной.

Бичэнь рванул вперед, взмывая в небо, унося прочь от мертвой тишины клана двух самых несовместимых на свете партнеров, связанных тихой пульсацией серебристой бабочки и громким, невысказанным напряжением, витавшим между ними гуще облаков.

В маленькой таверне на краю города витали ароматы жареного масла и специй, смешиваясь с запахом старого дерева. Они заняли угловое место, подальше от остальных посетителей. Между ними стояло несколько скромных, но идеально приготовленных блюд: белоснежный отварной рис, припущенные овощи, прозрачный суп с тофу и водорослями, легкий и чистый на вкус; и на отдельной маленькой тарелочке — несколько кусочков белого отварного мяса цыпленка без кожи, приправленные лишь каплей соуса.

Хуа Чэн с видимым любопытством, не лишенным насмешки, ковырял палочками кусочек баклажана в своей пиале. Хоть он и не нуждался в пище, но акт совместной трапезы, это глубоко ритуализированное действо, казалось, забавляло его. Он ел изящно, больше играя роль, которую сам же и выбрал.

Молчание между ними было густым, тяжелым, звенящим. Оно было наполнено тысячью невысказанных мыслей, что вихрем крутились в головах обоих.

Лань Чжань, сохраняя безупречную осанку, механически подносил рис ко рту. Каждый комок казался ему сухим и безвкусным, будто песок. Внутри него бушевала буря. Он ощущал тяжесть взгляда человека, сидящего напротив. Этот единственный глаз, скрытый под опущенными ресницами, казалось, прожигал его насквозь, выискивая самые потаенные, самые слабые места.

Мысль о Вэй Ине, о той боли и недоверии в его глазах, жгла изнутри сильнее любого перца. Он предал его доверие. Ради чего? Ради необходимости? Или ради этого пьянящего, опасного напряжения, что висело между ним и демоном? Он ловил себя на том, что краем глаза следит за движением тонких, изящных пальцев Хуа Чэна, и его собственная кожа под одеждами вспоминала прикосновение того же пальца к щеке — обжигающее, запретное, оставившее невидимый шрам.

Хуа Чэн, в свою очередь, наблюдал за малейшими изменениями в лице Лань Чжаня. Эта каменная маска была таким вызовом! Ему хотелось разбить ее, увидеть, что скрывается за ней — боль, страсть, ярость, всё что угодно, лишь бы не этот ледяной покой. Он сам не мог понять, почему согласился на этот союз. Почему просто не устранил угрозу в одиночку, как делал всегда. Зачем ему нужен этот заклинатель с его праведностью и предательской, тихой скорбью в золотистых глазах? Мысль о Се Ляне, о том, как он отправил его прочь, спасая и предавая одновременно, грызла изнутри. И эта новая, непонятная тяга к тому, кто сидел напротив, чувствовалась как самое большое предательство по отношению к его богу.

Именно это внутреннее смятение заставило Хуа Чэна нарушить молчание. Он отложил палочки, и его голос прозвучал тихо, почти задумчиво, без привычной язвительности, что сделало его слова еще более пронзительными.

— Скажи, — начал он, и его единственный глаз поднялся и встретился со взглядом Лань Чжаня. — Разве тебе никогда не хотелось быть слабым? Хоть раз в жизни. Не тем, кто несет всю тяжесть мира на своих плечах. Не тем, к кому все взывают о помощи. А тем… к кому приходят на помощь. Чтобы можно было уронить щит, зная, что кто-то другой его поднимет и закроет тебя спиной. Чтобы тебя… защищали. О тебе заботились.

Лань Чжань замер с палочками, занесенными над рисом. Он едва не поперхнулся, но годы тренировок и железная воля взяли верх. Лишь легчайшая, почти невидимая дрожь пробежала по его пальцам. Он медленно опустил палочки. Его глаза, холодные и непроницаемые, впились в Хуа Чэна.

— Слабость, — произнес он ровным, лишенным эмоций голосом, от которого, казалось, замерзал воздух. — Это роскошь, которую не каждый может себе позволить. И которую никто не должен нести, кроме тебя самого.

— Роскошь… — Хуа Чэн усмехнулся, но в усмешке не было веселья. — Или проклятие? Быть вечно сильным, вечно непоколебимым… Разве это не та же клетка, Лань Чжань? Самая прочная из всех возможных.

Он откинулся на спинку стула, и его белые одежды, столь чуждые его сути, вдруг показались Лань Чжаню самым искусным театральным костюмом.

— Я справлялся и один, — вдруг сказал Хуа Чэн, и его голос снова обрел легкие, опасные нотки. — С этой заразой. Рано или поздно я нашел бы ее сердце и вырвал его. Зачем мне нужен был ты? — Он задал вопрос не Лань Чжаню, а скорее самому себе, и в его тоне сквозило неподдельное, раздражающее его самого любопытство.

Молчание снова повисло между ними, но на этот раз оно было заряжено иным, более острым напряжением.

Видя, что разговор зашел в тупик, из которого не было выхода, Хуа Чэн резко сменил тему. Вся его поза вновь стала собранной, острой, как клинок.

— Ладно. Оставим пустые разговоры. Вернемся к нашему мороку. — Он склонился над столом, и его голос понизился до опасного, интимного шепота, который был слышен лишь Лань Чжаню сквозь шум таверны. — Цветы пожирают души, знания, силу… Но зачем? Что, если это не просто стихийная напасть? Что, если это кто-то собирает урожай?

Он сделал паузу, давая словам просочиться в сознание.

— Кто-то очень могущественный. Заклинатель. Демон. Небожитель. Неважно. Он создал артефакт. По типу… ну, скажем, «Тигриной печати». Но она была груба и проста. А это… это изощреннее. Точнее. Она не просто забирает силу. Она впитывает сами знания, сам опыт, саму душу жертвы.

Лань Чжань напрягся. Его ум, отточенный для анализа и логики, мгновенно начал просчитывать возможности. Это… было чудовищно. Но логично.

— Продолжай, — произнес Лань Чжань, и его голос прозвучал низко и сухо.

Хуа Чэн улыбнулся, и в этой улыбке было нечто хищное.

— А что будет, если такой артефакт насытится? Если он вберет в себя знания сотен заклинателей, силу тысяч демонов, мудрость небожителей? — Он сделал театральную паузу. — Тот, кто будет держать его в руках, станет не просто могущественным. Он станет… богом. Новым. Единственным. Или, — его взгляд стал пристальным, колющим, — того, кто уже имеет доступ к подобным силам и знаниям, того, кто всегда искал новые, запретные пути… не станут ли подозревать в первую очередь?

Сердце Лань Чжаня замерло, а затем забилось с бешеной силой. Ледяная волна прокатилась по его спине. В словах Хуа Чэна был четкий, недвусмысленный намек. «Вэй Усянь.» Его Вэй Ин. Тот, кто шел по Тёмному пути, кто когда-то уже создал «Тигриную печать», чей ум всегда работал на грани возможного и запретного.

Взгляд Лань Чжаня стал острым, как лезвие Бичэня. Внутри него все закричало от ярости и отрицания. Нет. Никогда. Не он.

— Ты на что намекаешь, мерзавец? — голос Лань Чжаня был тихим, но в нем зазвенела сталь, готовая разрубить любого, кто посмеет бросить тень на его возлюбленного.

Хуа Чэн лишь приподнял бровь, наслаждаясь эффектом. Его палец с невидимой красной нитью легонько постучал по столу.

— Я? Ничего. Я просто озвучиваю возможности. Рассматриваю версии. Разве не для этого мы объединились, партнер? — Он произнес последнее слово с такой сладкой, ядовитой интонацией, что оно прозвучало как оскорбление. — Или твоя непоколебимая логика и праведный гнев избирательны? Готов верить в демона-союзника, но не допускаешь и тени подозрения в адрес своего собственного света?

Их взгляды скрестились через стол — золотой и темный, лед и пламя, яростная защита и холодная, провокационная насмешка. Между ними висели невысказанные обвинения, горькое предательство, пьянящее влечение и страшная, неизбежная правда: их союз висел на волоске, а доверие было призраком, который мог развеяться от одного неверного слова. И где-то глубоко внутри, под толщей льда и ярости, в Лань Чжане шевельнулся крошечный, жуткий червь сомнения. А что, если…?

Он резко встал, отодвинув стул. Его движение было отточенным и полным холодной, безжалостной решимости, отсекающей все лишние эмоции.

— Любые предположения бесполезны, — его голос прозвучал, как удар об лед. — Единственный способ узнать правду — найти источник. Мы теряем время. Мы должны забрать тело и провести твой ритуал. Сейчас же!

Хуа Чэн, все еще сидевший в расслабленной позе, медленно кивнул. В его единственном глазу мелькнуло что-то похожее на уважение — и на голод. Он видел, как тот червь сомнения копошится под идеальной поверхностью, и это зрелище было для него слаще любой пищи.

— Как прикажете, учитель, — произнес он с почтительной интонацией, которая все равно звучала как насмешка.

Лань Чжань бросил на стол несколько монет, развернулся и направился к выходу, его белые одежды развевались как крылья лебедя. Хуа Чэн тенью последовал за ним.

У самого выхода из таверны их путь преградил дородный мужчина в одеждах торговца. Его лицо расплылось в улыбке узнавания.

— Хангуан-цзюнь! Какая неожиданная встреча! — он почтительно склонился в поклоне, но его любопытные глаза сразу же перебежали на фигуру за спиной Лань Чжаня. — Неужели вы взяли себе нового ученика? Непривычно видеть вас без Вэй-гунцзы**… С ним все в порядке? Он не заболел? А то я слышал, в округе ходит какая-то странная хворь…

Лань Чжань замер. Он почувствовал, как напряглись мышцы его спины. Вопросы, такие невинные и обыденные, впивались в него, как иглы. Он выпрямился, насколько это было еще возможно.

— С Вэй Ином все хорошо, — его голос прозвучал категорично, без единой эмоции. Он слегка отодвинулся, указывая на Хуа Чэна жестом, полным холодного отстранения. — Это… новый ученик. Юноша из бедной семьи. — Он сделал небольшую паузу, и его следующая фраза была лезвием, заточенным изнутри. — Сань-цзы.* Нуждается в наставлении.

Воздух вокруг них, казалось, треснул от холода. «Сань-цзы». Прямой, уничижительный намек на отсутствующий глаз и, возможно, на его демоническую, «ущербную» природу. Это была месть. Холодная, точная.

Торговец смущенно заерзал, покраснев. «Сань-цзы»… какое жестокое имя.

Хуа Чэн стоял, опустив голову, идеально изображая смущенного и пришибленного юношу. Но Лань Чжань чувствовал исходящее от него напряжение — не гнев, а скорее… ядовитое веселье.

— Прошу прощения за беспокойство, почтенный господин, — тихо и подобострастно пробормотал «Сань-цзы», кланяясь еще ниже.

Лань Чжань, не сказав больше ни слова, вышел из таверны. Хуа Чэн поспешил за ним.

Как только дверь закрылась за их спинами, а они отошли на несколько шагов в сторону от посторонних глаз, «Сань-цзы» выпрямился. Вся его подобострастность испарилась, как роса на солнце. Он шагнул вперед, поравнявшись с Лань Чжанем, и его голос прозвучал тихо, сладко и смертельно опасно:

— «Сань-цзы»… Калека… — он рассмеялся, коротко и беззвучно. — Как поэтично. И как жестоко, учитель. Не знал, что в вас проснулся такой… своеобразный юмор. Прямо как у вашего супруга. Только у него получается веселее. У вас же — довольно-таки больно. Но, — он склонил голову набок, изучая профиль Лань Чжаня, — признаю, не без изящества. Почти что комплимент.

Лань Чжань не удостоил его ответом, лишь ускорил шаг. Но где-то глубоко внутри, в самом потаенном уголке его ледяного сердца, шевельнулось что-то странное. Не злорадство. Не удовлетворение.

Это было похоже на привкус пепла на языке после того, как желаемое пламя наконец поглотило ненавистное препятствие. Сладковатый и горький одновременно.

Он поймал себя на том, что его собственные слова — калека — отдаются в нем тихим, неприятным эхом. Это была не его манера. Это была манера отчаяния, манера загнанного в угол зверя, который кусает не потому, что зол, а потому, что больше не может бороться иначе. И этот зверь носил его лицо.

Он, Лань Чжань, воплощение праведности и самоконтроля, опустился до жестоких личных выпадов. Не ради стратегии, не ради долга. А потому, что этот демон сумел задеть его за живое, всколыхнуть ту бурю, которую он десятилетиями усмирял в себе. И теперь он, словно мальчишка, мстил ему жестоким прозвищем.

И самое ужасное — ему не было за это стыдно.

Вместо стыда его обжигало иное — пьянящее, запретное осознание, что его удар попал в цель. Что он сумел пронзить эту непробиваемую броню насмешек и заставить того, Хуа Чэна, ощутить что-то. И это осознание било в кровь жарче вина.

Он вообще не понимал, что с ним. Он то хотел прибить его к стене своим мечом, стереть с лица земли за одну лишь мысль о Вэй Ине. То… то ловил себя на диком, необъяснимом желании дотронуться до него. Прочувствовать внутри ту самую энергию, что пульсировала в метке на его запястье, не через призму боли, а через… что-то иное. Что-то, что заставляло его кожу гореть, а разум — мутиться.

Этот внутренний разлад был страшнее любого врага. Враг был понятен. Его можно было уничтожить. А это… это было похоже на медленный яд, который он добровольно принял, и который теперь пожирал его изнутри, обещая не смерть, а нечто неизведанное и пугающе желанное.

И он уже не мог отрицать простой, ужасающий факт: он начинал привыкать к обществу демона. И это осознание было сладчайшим из предательств.

— Держись крепче, Сань-цзы везет тебя домой, учитель, — бросил он напоследок с язвительной ухмылкой.

Знакомое ощущение падения сквозь слои реальности снова охватило Лань Чжаня. Но на этот раз… на этот раз оно было не таким чуждым. Он уже знал эту густоту воздуха, этот запах пепла, граната и древней власти. Он уже почти… привык.

Примечания:** * Сань = три, третий, а цзы = дитя, ребенок, чадо. Если переводить буквально, то это будет третье дитя. Но вся жестокость этого имени заключается именно в контексте и подтексте. В китайском для обозначения порядка при счете (первый, второй, третий) используются специальные конструкции. Просто сань без указания на порядок — это просто число три. Лань Чжань не говорит «третий сын в семье», он говорит «дитя-тройка», «ребенок-три», что звучит странно, уродливо и нарочито неестественно. Это не порядковое числительное, это указание на признак. Далее Цзы как уничижительный суффикс: здесь «цзы» теряет свое прямое значение «дитя» и работает как уничижительно-пренебрежительный суффикс. Он превращает признак в кличку, в оскорбительное прозвище. Примерно как в русском можно сказать не «одноглазый», а «одноглазник» — смысл тот же, но звучит грубее и пренебрежительнее. Прямой намек на глаз: вся суть в этом намёке. Все знают, что у человека два глаза. Третий это не про порядок рождения, это про уродство. Это намёк: Ты — не второй сын, не «младший брат». Ты — «трёхглазый» (хотя на самом деле одноглазый), уродец, ошибка природы, тот, у кого чего-то не то и не столько, сколько нужно».Так что Лань Чжань говорит не «он третий ребенок в семье», а нечто гораздо более ядовитое и точное: Это калека-трёхглазый, имея в виду его единственный глаз как дефект. Или еще: Этот уродец по кличке Тройка, где тройка — это его клеймо. Это ход Лань Чжаня: он использует формально верный, но издевательски-искаженный перевод, чтобы нанести укол и сохранить лицо. Торговец слышит просто грубое прозвище калеки, а Хуа Чэн слышит точный, леденящий удар в свою самую больную точку, облаченный в форму учтивого обращения.Таким образом это имя холодный, расчетливый удар ниже пояса от Лань Чжаня, как бы ответ на его намеки в отношении Вэй Усяня.

** 公子 — молодой господин

Лань Чжань чувствует запах Хуа Чэна как пепел и гранат, также, несмотря на то что у Хуа Чэна холодная кожа, Лань Чжань чувствует его тепло, жар. Он ощущает его по-другому, не так как все, это как бы их чувствование друг друга из-за особого резонанса ци.