#mdzs #tgcf #mxtx #lanwangji #huacheng #moranz #chuwanning #fic #fanfic #angst #darkfic #lanwangjiXhuacheng #xianxia #russianwriting #fanfiction #18plus

Пробуждение было медленным, как рассвет в туманной долине, где свет борется с тенью за каждый лучик. Лань Ванцзи почувствовал прохладное прикосновение к губам — что-то влажное, нежное, как лепесток лотоса после дождя, источало воду, утоляя жажду, которая жгла горло, словно огонь в пересохшем колодце. Он застонал и медленно открыл глаза. Вокруг постепенно проступал мир — не тьма темницы, а мягкий полумрак. Воздух был пропитан ароматом благовоний и отдалённым запахом увядающих цветов.

Перед ним склонилось лицо мужчины — того самого, которого он ранил в пещере. Бледное, утончённое, с большими красивыми глазами, в которых читалась бездонная усталость. Повязка из белой ткани, туго обхватывающая его плечо и грудь, красноречиво напоминала о недавней трагедии. Лань Чжань попытался приподняться, его губы дрогнули, готовые произнести поток вопросов и извинений, но незнакомец мягко положил руку ему на плечо.

— Не двигайтесь, — его голос был спокоен, но в глубине глаз читалась неизбывная усталость. — Ваше тело истощено не только ранами, но и обезвоживанием. — Он замолчал, его губы дрогнули, прежде чем он тихо добавил: — И я… я тоже в этом виноват. Та еда… я принёс её вам, зная, что в ней яд.

Лань Чжань послушался и позволил себе окинуть взглядом помещение. Он лежал не в сырой темнице, а в просторных покоях, отделанных тёмным деревом. Воздух был густым и сладковатым, создавая дурманящую, призрачную атмосферу. Его руки и ноги были перевязаны чистыми тканями, но по-прежнему скованы той же лозой, хотя теперь петли были свободнее и позволяли двигаться. Однако при малейшей попытке освободиться шипы мгновенно выступали наружу и впивались в кожу.

Мужчина подошёл к столу, на котором стояли фарфоровые сосуды. Его движения были выверенными и плавными, полными странной, заученной грации. Он вернулся с пиалой, в которой дымился тёмный отвар.

— Кто ты? — наконец прошептал Лань Чжань. — Я ранил тебя. Как ты себя чувствуешь?

Незнакомец на мгновение замер, его пальцы слегка сжали пиалу.

— Чу Ваньнин, — просто представился он, и в его глазах мелькнула тень горечи. — Или, как меня здесь называют… Чу Фэй. — Это прозвище прозвучало с ледяной отстранённостью, словно он говорил о ком-то постороннем. — Не беспокойтесь о моей ране. Она заживает.

Он помог Лань Чжаню сделать глоток лекарства. Жидкость была невыносимо горькой, но от неё исходило целительное тепло.

— Я такой же пленник, как и вы, — продолжил он, отставляя пустую пиалу. Его взгляд был пуст. — А вас, судя по всему, ждут здесь надолго. У императора на вас… особые планы.

Последние слова он произнёс с едва заметной горькой интонацией, которая красноречивее любых подробностей говорила о том, какая участь ждала Лань Ваню в стенах этой «прекрасной» тюрьмы.

Лань Ванцзи медленно поднялся и сел, опираясь на холодную стену. Его взгляд скользнул по изящным, но бездушным покоям. Он собрал волю в кулак, подавив остатки слабости. Его голос прозвучал тихо, но отчётливо в гнетущей тишине:

— Раз уж нам предстоит находиться здесь бок о бок, было бы правильно познакомиться. Я — Лань Чжань, Лань Ванцзи из ордена Гусу Лань.

Чу Ваньнин не поднял глаз, его пальцы бессознательно сжали край белой повязки на груди.

— Тот, кто держит нас здесь… — Лань Чжань не сводил с него глаз. — Кто он и чего хочет?

Чу Ваньнин, поправлявший повязку на своей ране, замер. Его пальцы на мгновение сжали белую ткань, а затем опустились. Губы Чу Ваньнина искривились в подобии улыбки, в которой не было ни капли радости.

— Мо Чжань. Тот, кого мир называет Тасянь-цзюнем. — Он замолчал, и в тишине повисло невысказанное. — Он… был моим учеником. — Эти слова прозвучали как приговор, полный стыда и огромной тяжести. — Но потом всё изменилось: мягкость превратилась в холод, и он стал тем, кто стремится подчинить себе само небо. Я попытался остановить его. В отчаянной битве я пожертвовал своим духовным ядром, чтобы разрушить его формацию. Это лишило меня сил. Теперь я здесь… он держит меня как свою супругу. Его желание… необъятно, как океан, и пусто, как высохший колодец. Он жаждет обладать всем, что считает прекрасным или могущественным. Люди для него — лишь диковинки в его сокровищнице. Теперь его взор пал на тебя.

«Ученик…» — мысль Лань Чжаня работала стремительно. «Значит, в основе этой жестокости лежит извращённая привязанность, боль, переросшая в тиранию. Это не просто безумец, а раненый зверь, терзаемый своими демонами. Страх перед повторным предательством заставляет его запирать тех, кого он желает».

— А эти путы? — Лань Чжань кивнул на лозу, обвивавшую его запястья.

— Это «Цзяньгуй», — тихо ответил Чу Ваньнин. — Он впивается в духовные каналы. Чем яростнее сопротивление, тем глубже шипы впиваются в твою ци, обращая её против тебя. Бороться с ним силой… всё равно что лить рисовое вино в пламя: жар только усиливается.

Гроза ещё не началась, но воздух уже чувствовал её приближение. Мо Жань возник, как тень за зеркалом, — беззвучно, бездыханно. И покои стали тесны под тяжестью одного его взгляда.

Его взгляд мгновенно нашёл Чу Ваньнина. И на его губах расцвела улыбка, сладкая и смертоносная, как цветок дурмана.

— Ах, мой возлюбленный супруг, — его голос звучал нежно, как шёлк, но в каждом слове чувствовался холод стали. — Подойди ко мне.

Чу Ваньнин, стоявший у стола, замер. По его плечам пробежала дрожь, он выронил склянку с лекарством и, не в силах ослушаться, сделал несколько поспешных шагов вперёд. Мо Жань с наслаждением наблюдал за этим покорным танцем.

Когда Чу Ваньнин оказался достаточно близко, Мо Жань изящным, почти невесомым движением протянул руку и коснулся тыльной стороной пальцев его щеки.

— Скажи мне, душа моя, — прошептал он, глядя в потухшие глаза своего «супруга», — это ты так заботился о нашем дорогом госте, что он чуть не отправил тебя к предкам? Его пальцы соскользнули со щеки и властно обхватили подбородок Чу Ваньнина, заставляя его держать голову высоко поднятой. — Я ценю твоё рвение, но не до такой степени.

Затем его взгляд скользнул в сторону и упал на осколки. На лице Мо Жаня отразилась наигранная, театральная печаль.

— И что же это? — он слегка прищёлкнул языком и покачал головой, всё ещё не отпуская Чу Ваньнина. — Лекарство, приготовленное с таким трудом, теперь валяется в пыли. Как небрежно, Чу Фэй. Как неосторожно.

Внезапно выражение его лица изменилось. Ласковость исчезла, уступив место ледяной ярости. Он дёрнул Чу Ваньнина за волосы, заставив его вскрикнуть от боли.

— Но как ты посмел?! — прогремел его голос. — Ты, жалкий подонок, посмел покуситься на моё сокровище? На тот цветок, что я взрастил в своих чертогах? Думал, я не замечу? Это ведь ты принёс ему еду, пропитанную ядом, чтобы он корчился в муках.

Он наклонился, губы Мо Жаня коснулись шеи Чу Ваньнина, зубы впились в кожу, оставив глубокий укус. Кровь потекла тонкой струйкой, окрашивая ворот белой одежды, а на коже расцвел синяк, как фиолетовый цветок на бледном полотне. С губ Чу Ваньнина сорвался тихий стон. Мо Жань, словно наслаждаясь этим звуком, улыбнулся и медленно слизнул каплю крови. В его глазах вспыхнуло удовлетворение, холодное и бездушное, как у палача, наслаждающегося искусством причинять боль.

— За свою глупость ты будешь наказан, дорогой супруг, — прошептал он. Его голос был пропитан сладким смертельным ядом. — Ты будешь ползать на коленях, пока твои слёзы не смоют твой позор.

Он оттолкнул Чу Ваньнина, и тот грузно рухнул на колени. Затем Мо Чжань плавно повернулся к Лань Чжаню. Его лицо снова озарилось улыбкой, но теперь в ней читалась неподдельная, нездоровая жестокость.

— А ты… — он медленно приблизился, его шёлковые одежды зашелестели по каменному полу. — Ты, драгоценный Лань Ванцзи, едва не лишил меня моего любимого супруга. Он склонил голову набок, наблюдая за реакцией. — За это полагается суровое наказание. Очень суровое. Наказание будет долгим, как ночь без луны: терпение и боль будут растягиваться до тех пор, пока в тебе не останется ни гордости, ни упрёка. Я буду медленно доводить тебя до смирения, чтобы каждый миг учил тебя покорности. Потом ты будешь прислуживать в моём доме: мыть полы, радоваться чужим успехам и помнить своё место, пока я наблюдаю.

Он поднял руку и провёл холодным пальцем по щеке Лань Чжаня, словно лаская его.

— Но я милосерден. Я дам тебе выбор. — Его пальцы внезапно впились в кожу Лань Ваньяна, оставив бордовые полосы. — Ты можешь добровольно отдать мне то, что я хочу. Твоё духовное ядро, ту двойную силу, что скрывается в тебе. — Его голос понизился до опасного шёпота, полного мучительных обещаний. — Или же… — Он отступил на шаг, и в воздухе повисла тягостная пауза, нарушаемая лишь прерывистым дыханием Чу Ваньнина, всё ещё лежащего на полу.

Мо Жань с ожиданием и наслаждением наблюдал за Лань Чжанем, предвкушая его ответ, каким бы он ни был.

Палец Мо Жаня, властный и неприятный на ощупь, снова заскользил по его щеке, оставляя за собой невидимый шрам унижения. Но внутри Лань Чжаня не было страха. Был лишь абсолютный, кристально чистый лёд, сковывающий каждую эмоцию, каждую дрожь. Его разум, отточенный годами дисциплины и закалённый в горниле страданий, работал с ясностью отполированного клинка.

«Безумец», — холодно подумал он. Мысли выстраивались, как фишки на доске для игры в го, где каждый ход противника обнажал его слабость. Мо Жань был воплощением тщеславия: ненасытная жажда контроля, постоянный страх потери, маскирующийся под изысканное «коллекционирование драгоценностей». Его изящная жестокость была не силой, а ширмой. Даже сейчас, перекладывая вину за отравление на Чу Ваньнина, он искусно манипулировал ситуацией, чтобы они оба чувствовали себя в вечном долгу друг перед другом и пребывали в смятении.

И тогда Лань Чжань увидел в нём изъян. Мо Чжань — не всемогущий повелитель. Он — раб собственной извращённой одержимости, своей боли, своего страха потерять то, что он называет «своим». Его сила была колоссальной, но душа — ущербной, вечно жаждущей заполнить внутреннюю пустоту чужими жизнями. И именно эта пустота делала его уязвимым.

«Ты можешь отдать мне это добровольно…» — предложение Мо Жаня было не милостью, а признанием слабости. Прямой захват, насильственное изъятие силы, видимо, были невозможны или слишком рискованны даже для него. Ему нужна была капитуляция духа. Добровольное отречение.

Его взгляд скользнул по сгорбленной фигуре Чу Ваньнина на полу, по капле крови на его шее.

«Как жаль… сердце сковано цепями, а разум ищет оправдания», — подумал Лань Чжань.

Бывший наставник разрывался между воспоминаниями о своей гордости и гнетущей реальностью подчинения. Он был слабым звеном в цепи Мо Жаня, но именно это делало его потенциально полезным. Уязвимостью можно было управлять. Болью можно было манипулировать.

Он медленно поднял голову. Его лицо, бледное и осунувшееся, было бесстрастным, как маска из белого нефрита. Но глаза… В его обычно ясных глазах горел холодный, бездонный огонь. В них не было ни покорности, ни страха, только абсолютное, безоговорочное презрение.

— Ты ошибаешься, Тасянь-цзюнь, — голос Лань Ванюя был тихим, как стальное лезвие. — Ты требуешь то, что мне не принадлежит. Моя сила — часть клятвы, данной морю и горам. А его сила… — губы Лань Ванюя изогнулись в едва заметном подобии улыбки, полной вызова, — его сила никогда не станет трофеем в коллекции пустого человека. Ты предлагаешь мне выбор между смертью духа и смертью тела. Я выбираю третье — память о том, кто я есть. Делай со мной что хочешь. Моя воля — не твоя игрушка. Ты не сможешь её сломить. Ты можешь лишь наблюдать, как она переживает всё, что ты с ней делаешь.

Лань Ванцзи больше ничего не сказал. Он просто смотрел. Его молчание, его абсолютное презрение были ходом на шахматной доске, который попал прямо в цель — в самодовольную рану Мо Жаня. Повисшая после его слов тишина была оглушительной. Даже прерывистое дыхание Чу Ваньнина замерло. На лице Мо Жаня не осталось и тени сладостной жестокости или наигранной печали. Его совершенные черты исказила неподдельная, животная ярость.

Его планы рушились, контроль был утрачен. Ему нужно было немедленно восстановить свою власть, унизить, растоптать, доказать, что он — хозяин не только тел, но и чувств, и самой воли. Его горящий безумием взгляд метнулся от непокорного Лань Ваньяна к дрожащему Чу Ваньнину. И в его воспалённом сознании родился идеальный план.

Он должен был осквернить саму суть верности Лань Чжаня. Принудительная близость, навязанная тому, кто хранил верность, стала бы пыткой, превосходящей любую физическую боль. Он заставит его «изменить» Хуа Чэну даже против его воли, сделав пассивным участником акта унижения. А Чу Ваньнина заставит играть роль палача, усиливая его чувство вины, покорности и унижения. Это был удар по обоим сразу.

— ХА! — резкий, лишённый теплоты звук сорвался с его губ. Он стремительно подошёл к Чу Ваньнину, схватил его и с силой швырнул к ногам Лань Чжаня.

Схватив Чу Ваньнина за длинные волосы, он резко запрокинул его голову, заставив выгнуться от боли.

— Посмотри на него, — прорычал Мо Жань, его голос был пропитан ядом и порочным ликованием. Он наклонился к Чу Ваньнину, его горячее дыхание обожгло ухо. — Ты, жалкий отброс, сейчас обслужишь его или я начну с этих изящных пальцев, ломая их один за другим, пока стоны не наполнят эту комнату!

С этими словами Мо Жань повернулся к Лань Чжаню. Он схватил его одежду и одним движением разорвал её, обнажая мускулистую грудь и бёдра, всё ещё хранящие следы унизительной слабости. Мо Жань наклонился ближе, его пальцы с презрением скользнули по коже Лань Чжаня, словно подчёркивая его падение.

— Ты думал, Чу Ваньнин, что можешь стереть своей жалкой тряпочкой его недавний позор? Давай, возьми его в рот, — приказал Мо Жань, его пальцы сжали волосы Чу Ваньнина, приближая его лицо к обнажённой плоти Лань Чжаня. — Покажи, как искусно твои губы умеют служить, как низко ты можешь пасть, ублажая того, чья чистота — лишь иллюзия, запятнанная его же позором! Сделай это, или я вырву из него крики, которые ты никогда не забудешь!

Его голос дрожал от ярости и наслаждения, а рука, сжимающая волосы, дёрнула сильнее.

Но Мо Жань, в своей ослепляющей гордыне, допустил роковую ошибку. Он видел перед собой праведного заклинателя, чья чистота и верность казалась ему хрупким нефритом, который можно разбить одним грубым прикосновением. Он даже не предполагал, какую школу порока и абсолютной преданности уже прошел Второй нефрит Гусу Лань.

Его разум, холодный и ясный, давно отбросил наваждение. Ради Хуа Чэна он когда-то оставил человека, по которому носил траур тринадцать долгих лет. Ради Хуа Чэна он научился терпеть боль, что была острее любых шипов «Цзяньгуй», — боль отречения от прошлого, боль принятия своей собственной тьмы. Его верность не была слепым обетом. Это был выстраданный, осознанный выбор, закаленный в огне потерь и прощенный в лунном свете их совместной вечности.

Чу Ваньнин замер, его глаза, полные ужаса и стыда, метнулись между мучителем и Лань Ванцзи.

Мо Жань, наблюдая за этой сценой, почувствовал возвращение контроля. Его ярость сменилась удовольствием. Он медленно выдохнул, и его голос приобрёл сладковатые, ядовитые нотки.

— Я могу быть милостивым, — он сделал паузу, наслаждаясь отчаянием в глазах Чу Ваньнина и холодом в глазах Лань Ванцзи. — Раз уж ты так дорожишь своей волей, Лань Ванцзи, я подарю тебе слугу. Пусть этот жалкий неудачник, мой бывший учитель, прислуживает тебе. Ублажает. Смотри на него внимательно — в его покорности ты увидишь своё ближайшее будущее. Скоро и ты будешь так же ползать у моих ног, учась принимать мои дары.

Угроза повисла в воздухе — густая, тягучая, с ядом на кончике языка. Но вместо того, чтобы пасть духом, Лань Чжань обострил свой разум, холодный и ясный, как клинок в лунном свете. Тот самый тёмный голос внутри него, который когда-то научился у Хуа Чэна искать путь в пороке, пробудился и поднял голову.

Его тёмная сторона, та самая, что согласилась принять в себя демона, зашептала: «Если он коснётся… если его губы, пропитанные отчаянием и чужой волей, соприкоснутся с твоей кожей… можно попробовать. Вытянуть эту крошечную каплю тьмы. Не для прорыва, нет. Лишь для того, чтобы жить. Чтобы сохранить ясность ума для следующего хода».

И в этот момент Чу Ваньнин с залитым стыдом лицом и дрожащими руками медленно, как марионетка, начал приближаться к Лань Чжаню. Его покорность была невыносима, каждое его движение было пропитано отвращением к себе и ужасом перед неизбежным. Его дрожащие губы коснулись обнажённой плоти Лань Чжаня, и тот ощутил тёплое влажное прикосновение его рта, мягкое скольжение языка, которое вызвало в нём бурю противоречивых чувств. Но глубоко внутри, незаметно для Мо Жаня, Лань Чжань тайно направлял этот процесс, извлекая тёмную ци из унижения и порока. Его лицо оставалось непроницаемым, скрывая то, как тёмная энергия медленно накапливалась в его даньтяне, подпитываясь этим падением, но он не выдавал ни малейшего намёка на свою внутреннюю силу, сохраняя маску холодного спокойствия. Мо Жань наблюдал за их падением с ликованием в глазах, наслаждаясь каждым мгновением унижения.

И тогда Лань Чжань сделал свой ход.

Он медленно поднял взгляд и посмотрел прямо в горящие глаза Мо Жаня. Его собственный взгляд был не просто вызовом. Губы Лань Чжаня тронула тень улыбки — горькой, как осенний чай, и проницательной, как взгляд бессмертного, уставшего смеяться над миром.

— Ты так уверен в своей игре, Тасянь-цзюнь, — его голос звучал тихо, но каждое слово попадало точно в цель. — Но скажи мне… Ты не боишься, что ему понравится? — он кивком указал на застывшего Чу Ваньнина.

Мо Жань застыл, и его улыбка на мгновение померкла.

— Этот человек, которого ты сломил, годами знал от тебя только боль и унижение, — продолжал Лань Ванцзи. Его слова разливались в воздухе, словно яд. — А я… я не причиню ему боли. Я буду молчать. Я буду принимать его ласки. Что, если в этой тишине он обретёт хоть каплю покоя? Что, если в этом вынужденном соитии он почувствует не насилие, а… отсутствие твоих прикосновений?

Он сделал небольшую паузу, давая яду сомнения проникнуть в сознание тирана.

— Ты не боишься, что он привяжется ко мне? — прошептал Лань Ванцзи с убийственной мягкостью. — Что в конце концов… он полюбит меня? Ведь тогда твоя самая ценная игрушка, твой «возлюбленный супруг» перестанет быть просто трофеем. Он станет человеком, чьё сердце будет принадлежать другому. И все твои чертоги, вся твоя мощь не смогут вернуть его. Ты будешь владеть лишь пустой оболочкой.

Лань Ванцзи ударил в самое сердце его одержимости — не в разум, а в ту израненную точку души, где переплетались тщеславие и любовь. Он предложил ему кошмар, в котором его собственная жертва найдёт утешение в другом человеке, и этот другой — тот, кого он хочет сломить. Он превратил акт унижения в потенциальную угрозу самому фундаменту власти Мо Жаня — его абсолютному контролю над душами тех, кого он считал своей собственностью. Это была угроза не телу, а сердцу — куда более страшная для того, чья империя была построена на страхе и жажде обладания.

Слова Лань Ваню, тихие и отточенные, подействовали быстрее любого заклинания. Они пронзили самую суть безумной одержимости Мо Жаня, его тайного страха, что его самая ценная собственность может предпочесть кого-то другого.

Эффект был мгновенным и сокрушительным. Сладкая маска милосердия сошла с лица Мо Жаня, обнажив искажённую гримасу чистой, неконтролируемой ярости. Он не просто разозлился — он взбесился.

— ЗАТКНИСЬ! — его крик, пронзительный и срывающийся, эхом разнёсся по стенам. Он бросился вперёд, но не к Лань Чжаню, а к Чу Ваньнину. Его пальцы, больше похожие на стальные когти, впились в тонкую руку шицзуна и с силой дёрнули на себя, буквально отрывая его от Лань Чжаня. Чу Ваньнин вскрикнул от боли, и его тело беспомощно рухнуло на каменный пол. Его одежда задралась, обнажив уязвимое тело, а Мо Жань навис над ним, словно хищник над добычей.

— Шлюха! — прошипел Мо Жань, нависая над ним. Его тень поглотила сгорбленную фигуру. — Уже возбудился от одного взгляда на этот холодный нефрит? — Он пнул Чу Ваньнина в бок, заставив того скорчиться от боли. — Жалкий, грязный пёс! Ты заслуживаешь наказания, тварь! Я буду срезать с тебя кожу по кусочкам, пока ты не начнёшь ползать передо мной, умоляя о пощаде!

Он говорил громко, с яростью в голосе, но в глубине его глаз метался не гнев, а страх: безумный и беспомощный. Страх, что его сломленная игрушка посмеет найти утешение в другом.

— Тебе нужно напомнить, кому ты принадлежишь! — он резко дёрнул Чу Ваньнина за волосы, заставляя его встать на колени. Затем его горящий безумием взгляд устремился на Лань Ваню.

— А ты… — прошипел он, указывая на него. — А к тебе, Лань Ванцзи, я вернусь позже. Я покажу тебе все пытки этого мира, одну за другой. Ты пожалеешь, что родился на свет.

С этими словами он, не выпуская волос Чу Ваньнина, грубо потащил его к выходу, как сломанную куклу. Приглушённые всхлипывания и звук волочимого по полу тела медленно затихли за дверью.

Тишина, наступившая после бури, была оглушительной. Лань Ванцзи прикрыл глаза, и лишь сжатые кулаки выдавали его внутреннее напряжение. По его жилам струилась холодная ярость, чистая и безжалостная.

«Я убью его», — мелькнула в его сознании мысль, простая и неоспоримая, как закон природы. «Как только я избавлюсь от Цзяньгуя, как только я смогу дотянуться до его горла. Я убью его медленно, чтобы он почувствовал каждое мгновение той кошмарной пустоты, в которую он ввергает других».

Но сейчас его тело было истощено, а разум измучен. Лоза на запястьях туго пульсировала, напоминая о своей ненасытности. Новая пытка была неизбежна. Чтобы выжить, чтобы дождаться своего часа, ему нужны были силы.

Он медленно опустился на ложе. Веки отяжелели. Он позволил им закрыться, и в темноте перед ним возник единственный образ, способный прогнать холод темницы и ярость из его души.

Он представил себе лицо Хуа Чэна. Не то, что было полно ярости и жажды мести, а то, что смотрело на него в тишине их дома — с той единственной, искренней улыбкой, в которой не было насмешки, но было безмерное тепло. Он представил, как пальцы Хуа Чэна, с одинаковой лёгкостью проливающие кровь и извлекающие мелодии из эрху, переплетаются с его собственными. Он вспомнил его шёпот в ночи: «Спи, А-Чжань. Я здесь. Я всегда буду здесь».

Это воспоминание не было бегством от реальности. Оно было щитом. За стенами этой тюрьмы его ждал тот, кто был для него всем. И ради этого «всего» он должен был выжить.

С этим образом в сердце и холодной решимостью в душе Лань Чжань позволил своему сознанию угаснуть. Его дыхание выровнялось, мышцы расслабились, подчиняясь дисциплине тела. Последней мыслью перед тем, как его полностью поглотил сон, была не ненависть к Мо Чжаню, а тихая клятва, обращённая к тому, чью бессмертную душу он нёс в себе.

«Я скоро вернусь.»